Все мои печали этой ночью
кружат надо мной, словно вороны,
Бог его знает как,
я позабыл о своих ближних.
Все мои печали нынче
кружат надо мной, как вороны.
Надо бы оборвать лепестки
у других — не моих — роз.
Надо бы сказать о том,
как тоскует моя мама
по ливню и свету,—
и я бы тогда стал
таким безутешно нежным,
что нежность моя бы зарделась.
Или, чтобы вдохнуть счастье,
надо бы сказать о странах,
где человек взлетел на крыльях

человечности
до высоты человека.
Надо бы говорить об этом
или рыдать о другом.
А я сегодня печалюсь
о себе самом — прости же,
прости меня, душа моя,
прости.

Горы — сверху,
а горе — внизу.

Сверху — горе,
а горы — внизу.

Неужто же горе
огромней, чем горы?

Кто, горные цепи,
вас в небо вознес —
цепи отчаяния
и слез?

Как сгорблен от скорби
угрюмый утес!
 

Время болит,
болит в любой час,
болит на свету,
в темноте,
в крике раненого человека.

   Опадая,
как пагубный пепел,
растекаясь расплавленной лавой
вне и внутри сердца,
темнея, опустошая,
впитывая

всю пугливую кровь,—
время трескается, саднит
в каждой ране.

  Отступает
в беспамятстве,
отбиваясь от темноты,
истерзанное,
иссеченное,—
кровоточит...
 

В жизни бывают такие удары, такие...
Как гнев господень,
как будто, предчувствуя их,
все исстрадавшееся хлынуло в душу потопом,
и кануло в ней, и затихло... Такие...

Редко, но все же...

Они ложатся угрюмыми рытвинами
даже на грубые лица

и на спины самые сильные.
Может, Аттиловы это степные
гривастые скакуны,
а может, черные герольды смерти,
ее посыльные.

Это крушенье самых высоких Христов души,
единственной веры, которую рок
хулит и карает.

Эти удары в кровь, этот треск —
как будто в печи
хлеб наш насущный еще у заслонки сгорает.

А человек!.. Бедный... бедный!
Так смотрят его глаза,
как будто вдруг за плечо
кто-то схватил его сзади —
глаза безумца — и все, все, пережитое им,
лужицами вины у него застывает во взгляде.
В жизни бывают такие удары, такие...

Глухо бьют копыта,
ноги тоньше палок...
Ржет он, будто стонет,
немощен и жалок.

На углу свинцовом,
с баррикадой рядом,
он застыл, уставясь
в землю страшным взглядом.

Шаг его усталый
не стихает долго
на руинах темных
мертвого поселка... 
 

1. Отчаяние, когда не желают быть собою, или отчаяние-слабость

Это обращение к отчаянию-слабости уже предполагает принятие в расчет второй формы отчаяния: той, когда желают быть собою. Таким образом, их противопоставление всего лишь относительно. Нет отчаяния, совершенно лишенного вызова, а само выражение "когда не желают" таит в себе еще больше вызова. С другой стороны, даже в высочайшем вызове отчаяния уже есть некая слабость. Потому нетрудно видеть всю относительность их различия. Можно было бы сказать, что одна из этих форм женственна, тогда как другая — мужественна.

Именно по причине всего этого, женственной самоотдачи ее существа, природа с нежностью к ней вооружила ее инстинктом, тонкость которого превосходит самое ясное мужское размышление и обращает его в ничто. Эта женская привязанность и, как говорили древние греки, этот дар богов, это великолепие суть слишком большое сокровище, чтобы разбрасываться им наугад; но какое из всех ясных человеческих сознаний имело бы довольно ясности, чтобы рискнуть судить о том, кому принадлежит на нее право. Потому сама природа распорядилась этим: благодаря инстинкту ее ослепление видит более ясно, чем самый ясновидящий интеллект, благодаря инстинкту она видит, куда обратить свое восхищение, кому отдать свое самозабвение.

Поскольку привязываться к кому-то — это все ее существо, природа сама позаботилась о ее защите. Отсюда вытекает также, что ее женственность рождается лишь из некой метаморфозы: когда бесконечная добродетельность преобразуется в самоотдачу женщины. Однако такая прирожденная способность всего ее существа привязываться также уходит в отчаяние, составляя одну из его форм. В самоотдаче она теряет свое Я и только так может обрести свое счастье и, значит, вновь обрести Я.

Счастливая женщина, без привязанности, то есть без самоотдачи своего Я, кому бы оно ни отдавалось, лишена всякой женственности. Мужчина также отдает себя, и для него было бы существенным изъяном, если бы он не делал этого; но его Я — не в самоотдаче (это сущность женственного, сущность женского Я), у него нет нужды в том, чтобы, как присуще женщине, вновь обретать свое Я, ибо оно у него уже есть. Он отдает себя, но его Я продолжает пребывать как своего рода осознание этой самоотдачи, тогда как женщина с истинной женственностью все более вкладывает себя и свое Я в объект, которому отдается. А утрачивая этот объект, она теряет и свое Я и ввергается в ту форму отчаяния, когда не желают быть собою. Мужчина не отдается так, но иная форма отчаяния несет на себе явный отпечаток мужественной природы: здесь отчаявшийся желает быть собою. Все это сказано, чтобы обозначить отношение между отчаянием мужчины и отчаянием женщины.

Вот как меняется ветер:

Как мысли в голове старика,

Который еще надеется

Неизвестно на что.

Вот как меняется ветер:

Как мысли отрекшегося от иллюзий,

Но еще чувствующего, как внутри

Бродит какая-то блажь.

Вот как меняется ветер:

Как мысли о будущей славе,

Как мысли о сладостной мести.

Вот как меняется ветер:

Как мысли уставшего человека,

Которому все равно.